November 4th, 2020

glock

Михаил Крейнцин: я - разведчик

Первое время гражданских немцев мы не видели – они были отселены из прифронтовой линии.

Потом, в феврале, ближе к Кенигсбергу, мы с ними сталкивались на каждом шагу.

Немцы были смертельно напуганы слухами, что Красная Армия уничтожает всех поголовно, пропаганда Геббельса работала на всю катушку. Я лично видел пару раз, как в домах лежали мертвыми целые семьи, принявшие яд прямо перед нашим приходом.

Было насилие, не отрицаю. Этим занимались или штрафники, которых в Пруссии на передовой тогда было пруд пруди, или тыловики. Когда атаковали в районе порта Розенберг, то нас было человек сто от всего полка, а рядом – три штрафных роты, сведенных в одну боевую группу, которым еще перед атакой дали выпить, кто сколько пожелает.

Простая пехота могла сдуру сжечь фольварк, какую-нибудь усадьбу, но цивильных гражданских немцев никто по кюветам не расстреливал. Этого не было. До этого не доходило…

Вот представьте простого бойца 51-й стрелковой, который выжил в аду передовой, прошел огонь без медных труб, десятки боев от Ржева до Кенигсберга, весь изранен, который все время видел, на долгих верстах своей войны, только сожженные, разоренные, разрушенные немцами наши города и деревни на Смоленщине, в Белоруссии, потерял в боях десятки товарищей, да на войне еще все его родные братья убиты или покалечены, а в тылу четвертый год подряд, изнемогая от лишений военного лихолетья, голодает его жена с детьми. И тут перед ним совсем не тронутый войной, ухоженный, красивый немецкий сельский поселок или усадьба: двухэтажные каменные дома, кафель и электричество, прекрасная сельскохозяйственная техника, богатое убранство, мебель и прочее, а в хлеву любого и разного домашнего скота немерено стоит, в подвалах запасы еды такие, что на пятилетку всей роте хватит. И это просто начинало бесить – все понимали, что все это награблено, все это на нашей крови. Но и тут еще бойцы держались, только удивленно цокали языком, охреневали от увиденного и хмурились. Срывались, я сам видел, как это происходит, когда вдруг взгляд останавливался на выставленных в ряд семейных фотографиях хозяев этого дома или усадьбы, а там – улыбающиеся холеные лица сыновей в эсэсовской или в офицерской форме. И сразу боец начинал крошить очередями из ППШ все подряд – от мебели до люстры. А потом и палили эти дома почем зря.

Еще зависело, если поселок взят с боем или без. Даже внешне пустой фольварк или селение могли оказаться ловушкой, где в засаде нас ждали пулеметчики или одуревшие фольксштурмовцы с фаустпатронами. Да еще каждая дверь заминирована – потянул за ручку двери… и прямиком на тот свет. Такой бой мог закончиться тем, что все за нашей спиной потом горело, как говорится, синим пламенем.

Ненависть к немецкой нации была лютая. Сама долгая кровопролитная до сумасшествия война и статьи товарища Эренбурга хорошо поработали над нашими чувствами.

У нас уже не было ни капли жалости к кому-либо. Эксцессы с женщинами были, но опять повторюсь, этим занимались в основном пьяные штрафники, бывшие уголовники или отдельные подонки из тыловой братии… У нормальных порядочных людей сама мысль о насилии над женщиной вызывала отвращение. Офицеры если видели такое дело и не боялись пьяных бойцов, то обычно вмешивались и препятствовали «продолжению банкета», а замполиты, так те вообще сразу доставали пистолет из кобуры – не позволяли, чтобы это приняло характер массовой мести.

Мы не были ордой Чингисхана, но право на месть у нас было.

Только каждый мстил по-разному. Кто-то – только в бою, кто-то – только «на немке».

А в апреле вообще командиры и особисты гайки закрутили до упора, гражданских немок уже никто не трогал – за это без промедления отправляли в трибунал.

https://iremember.ru/memoirs/razvedchiki/kreyntsin-mikhail-isaakovich/